Skip to content

Имон Греннан. Стихи Имон Греннан

У нас вы можете скачать книгу Имон Греннан. Стихи Имон Греннан в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Собственно мемуарный компонент порой отходит на второй план: Персонажей книги следует перечислить поименно. Прозаики Леонид Ржевский и Борис Филиппов. Журналисты Вячеслав Завалишин и Андрей Седых. Неутомимый коллекционер, шахматист и издатель Эммануил Штейн. Для литературы русского зарубежья все приведенные имена — бесспорные и в рекомендациях не нуждающиеся. Об этом хотелось бы сказать подробнее.

Люди — не ангелы, и это хорошо видно из записок Синкевич, не скрывающей, например, пристрастия Вячеслава Завалишина к горячительным напиткам. Многих ее героев связывали непростые личные отношения.

Например, Ольга Анстей была замужем за Иваном Елагиным, а потом за Борисом Филипповым, сохранив хорошие отношения с первым и полностью разорвав их со вторым. Автор приводит характерную цитату из письма к ней Леонида Ржевского, готовившего очередной литературный симпозиум.

Филипповым, и, значит, как несправедливо было бы обойти ее в докладе! Вообще получиться может колюче: Нарциссов не хотел бы, чтобы о нем говорил Ю.

Иваск, а Иваск как раз и собирается — о русских поэтах в Америке; ну, поглядим! Валентине Синкевич это удалось. Пусть каждый решит для себя, что лучше. Мемуары Синкевич оставляют у читателя очень позитивное впечатление, чего рецензент, признаться, давно не встречал. Они полностью оправдывают свое заглавие, взятое у Жуковского. Редкое в наши дни явление и тем более отрадное с литературной и просто с человеческой точки зрения.

Потому что — судя по мемуарам и журнально-интернетовской критике — в России все еще актуальны горькие слова Дмитрия Кедрина: Не только у поэтов Вторую часть книги составили очерки об американских писателях, которые, признаюсь откровенно, смотрятся не более чем дополнением к первой. Американскую классику, от Натаниэла Готорна и Вашингтона Ирвинга до Джека Лондона и Маргарет Митчелл, в России давно знают и любят, поэтому новое сказать о ней непросто, а повторение общеизвестных вещей никого не привлечет.

Тем не менее Валентина Синкевич решилась выразить свою благодарность не только русским друзьям, но и писателям той страны, где живет и работает уже много десятилетий. И нашла для этого оригинальный ход — рассказала о своих американских героях через призму их Прочитать Готорна может всякий, а вот узнать, как он жил, — едва ли. Лучше всего, конечно, самому съездить в дом-музей, но это, мягко говоря, непросто, если живешь не в США. Каждый выберет в ней то, что его заинтересует, и возьмет то, что ему близко.

Конечно, тираж в полтысячи экземпляров для такой книги безнадежно мал — она давно разошлась и заслуживает переиздания. Рынок рынком, но жива и настоящая литература, жива человеческая душа. Добрые книги нужны в любую эпоху. Новая библиотека поэта, малая серия. Шраером, представляют гигантское поэтическое наследие Сапгира. Даже в русской поэзии двадцатого века, где, как на странном параде, великан вытесняет собой великана, Сапгир феноменален богатством, протяженностью, изменчивостью тем и мелодий.

В итоговом сборнике собраны стихи из 22 книг. И в каждой из них перед нами возникает новый художник. Уже по этому отрывку можно понять Всеволода Некрасова, который из всего наследия поэта выделяет именно начало: Сапгир максимальный и, как никто тогда, доказательный. Время было такое — такого потом уже не было. И Сапгир был герой именно этого времени. Как бы отказываясь от авторства, поэт возвращал уличную речь тем устам, в которых она родилась, которые иного языка и не знают.

В таком масштабе эту низовую, непричесанную речь, речь коммуналки, очереди, электрички в поэзию до Сапгира никто не вводил.

Кого бы мы ни вспомнили: Хлебникова, обэриутов Заболоцкого и Введенского, — у всех них уличное слово усвоено, переработано лирикой. Оно становится частью авторской, поэтической речи. Блок признавался, что эти строки пришли к нему первыми и определили собой звук и дух будущей поэмы.

А если изменить горизонт обзора, то станет ясно: Сапгир со товарищи сделали в русской поэзии то, что много раньше сделали в прозе Зощенко и отчасти Бабель, раздвинувшие пределы литературы до границ речи, и стало быть, времени. Чуткое ухо Сапгира превращало лирику, привыкшую к поэтическому соло, в ораторию, складывающуюся из множества голосов. Так речевое многоголосие ранней поэзии переходит в диалог с чужим словом, с сокровенным и непревзойденным поэтическим образцом — Библией а позже — с греческим мифом, с классической русской лирикой.

Стилевая разноголосица распирает стихи, в которых победа библейского слога над современным ощущается как победа добра над злом, вечного над преходящим и наоборот. В переложении псалма болевые узлы возникают на пересечении языковых стихий: Трагедия Холокоста представлена словно в цепочке миниатюр, связанных жгучей и виртуозной словесной игрой. Словесная игра, каламбур, острота для сапгировских стихов есть способ существования. Словесные забавы тут достаточно серьезны. Сращением слов и приращением смыслов занимается придуманный Сапгиром поэт Генрих Буфарев.

Играя со словом, Сапгир разглядывает все его возможности, извлекая и изменяя смысловой потенциал своих орудий. Заметим, что при любом раскладе страшный итог словесной мозаики остается тем же: В стихотворении, давшем название книге, читаем: Эти заглавные буквы, отголосок высокой классицистической традиции, указывают на необходимое составляющее всех поэтических подходов Сапгира: В финале книги дыханием строится храм:.

Но есть в этом образе и другая логика. Вот почему его строительным материалом становится воздух — лучший оплот незримого храма. А один из тактильных опусов исполняется на инструменте, состоящем из наждака, соли, бархата, стекла и многих других компонентов.

Может быть, это тактильная репетиция прощания с пятью чувствами. Сапгир прожил долгую жизнь. В течение тридцати лет ни одна его строка за вычетом стихов для детей не была напечатана на родине. Заграничные публикации не меняли положения: Только в конце восьмидесятых годов Сапгир прорывается на страницы прожорливых перестроечных журналов.

Его последнее десятилетие было исключительно плодоносным: Вспоминает поэт Анатолий Кудрявицкий: Он должен был открывать этот вечер. А я был ведущим, и мы его ждали минут сорок пять и не дождались. Последний наш разговор по телефону состоялся за полчаса до того, как он вышел из дому.

Он мне позвонил и сказал, что не очень хорошо себя чувствует. Я сказал, что тогда не надо, конечно, приезжать. И так он и не доехал. Сочинения в 2-х тт. К этой теме трудно подступиться, такая в ней боль. Начинаю — и опускаются руки, слажу ли? Она, писательница Лидия Чуковская, уже в ту пору, в сюрреалистическом году, пыталась понять механизм происходящего.

Только там — о заключенных, с момента ареста до захоронения с номером-биркой на ноге, здесь же — о них двоих, об арестованном муже и его подруге, проходящей свой круг ада. Когда этой любви не было, не было и жизни, когда она появилась — жизнь возникла и расцвела, когда предмет этой любви ушел в небытие, — она, эта любовь продолжалась Свидетельства тому не только повесть, но и стихи, сочиняемые Лидией Чуковской на всем протяжении долгой жизни.

Думаю, что если бы не было такой силы чувства, не отпускающего, не дающего отвлечься, если бы не было такой глубокой, редкой в наши дни сосредоточенности на этом чувстве, — не написалась бы эта книга. Теперь представьте себе ситуацию.

Молодая женщина тяжело больна, вероятно, туберкулезом, температура каждый вечер 37,, к тому же она ждет ребенка. Ребенок — от нелюбимого мужа, но ждет она его с радостью и надеждой. К мужу приходит приятель, физик-теоретик, поболтать, провести вечер Ему и жаль ее, и что-то еще пробуждается в его душе Не правда ли, мы с вами не читали романов с такой удивительной завязкой, а ведь это не роман — жизнь!

Муж у женщины — редактор в издательстве, филолог, но разговоры о стихах, поэзии ему скучны. Женщина беседует о стихах с физиком-теоретиком и однажды зимним вечером, у печки, он ей читает свое любимое стихотворение, которое открыло ему Блока. В самом начале этого знакомства стоял Блок с его удивительными стихами. Он, по словам Чуковской, начался осенью тридцать шестого и закончился в тридцать восьмом, тоже осенью. Это после коллективизации, после всех показательных процессов, после убийства Кирова, расправы с оппозицией, после высылки дворян!

Вот, например, мы с тобой в этой комнате свободно обсуждаем происходящее. Ты не боишься меня, я не боюсь тебя А надо, чтобы дышать боялись Сея страх, она уничтожала лучших. Но и в этой формуле есть изъяны. Чудом уцелел Корней Чуковский. Трудно себе представить — даже сейчас, — что Молоху было все равно, кого заглатывать, — была бы человечина.

Сколько людей спасали свой разум объяснениями типа: Чудовищное непонимание происходящего сказывалось хотя бы в том, что женщина из тюремной очереди могла пожалеть служащих Большого дома, работавших всю ночь напролет. Кого они там сейчас истязают? Кое-что сейчас, по прошествии времени, узнать можно. Например, куда девались письма — несть им числа, — написанные и отправленные самому Иосифу Виссарионовичу Сталину. Содержание их понятно, все писали примерно одно и то же, мол, смилуйся, государь, мой сын, отец не виновен.

Оказывается, нераспечатанными этими письмами набивались гигантские мешки, которые затем сжигались Об этом Чуковской рассказала мелкая служащая прокуратуры.

Может, и тела их тоже уничтожали огнем — как письма? В каком-нибудь крематории особого назначения, выстроенном предусмотрительно накануне тридцать седьмого?.. Где ленинградский Бабий Яр?

Посмотрим и мы вслед за нею — все же этим преступлениям нет срока давности, а они все еще не раскрыты. Безумная нескончаемая круговерть, фантастический морок тюремных очередей, многочасовое стояние у справочного окошечка Большого дома, дежурства у прокурорских кабинетов в Ленинграде, в Москве, ходатайства, вокзалы — и наконец Чуковская узнает Митин приговор: О том, что Матвей Бронштейн расстрелян, его вдова узнает лишь через два года ценою неимоверных усилий.

Значит, хлопотать уже не о чем. Коротенькая записка от отца — к дочери. Принести эту весть лично Корней Иванович не мог. Он, по словам Лидии Чуковской, любил быть гонцом радости. Жен, чьим мужьям дали срок десять лет, тоже арестовывали. К аресту Лидия Корнеевна была готова, узелок с вещами стоял возле кровати. Да, она сумела выстоять, не сломаться в обстоятельствах тяжелейших, но все же это не был застенок Большого дома, куда попал Митя. Что испытал он там? Какие муки были ему уготованы?

Внимательный читатель услышит этот длящийся вопрос, терзающий автора на протяжении не повести — жизни. Некоторые вести из застенка все же просачивались. Лидия Корнеевна получила три свидетельства о Мите от людей, волею судеб вырвавшихся из ада.

Она рассказала, что два года назад, в августе, была в толпе пассажиров, видевших, как профессора Бронштейна, заросшего бородой, в грязной драной рубахе, с болтающимся на плечах полотенцем, вывели из киевского поезда под конвоем трех! Профессор, по-видимому, ее узнал и даже поклонился ей движением век. Гость Лидии Корнеевны рассказал, что осенью-зимой го лежал с Матвеем Петровичем на полу в одной камере, предназначенной для десятерых, было же их Рассказал, что первое время М.

Он лежал на полу, поднялся, взял полотенце — у него больше ничего и не было, — обмотал вокруг шеи и сказал: В камеру он не вернулся. Последнее свидетельство — телефонный звонок — дошло до Лидии Корнеевны за два года до ее смерти, в году. Никитин, тогда совсем юный студент, прошел лагерь и ссылку, выжил — и вот через 56 лет после встречи с Бронштейном позвонил его вдове.

Он добавил к уже известному некоторые подробности. Как-то раз его друг они подружились, несмотря на разницу лет вернулся с допроса весь скрюченный, перевязался своим грязным полотенцем, лег и заплакал. Потом ночью подполз к Никитину и прошептал в ухо: Когда состоится суд — если состоится, — я возьму свои показания обратно Скажу, что они даны под пыткой!

Бронштейн чуть выпрямился, повесил полотенце на плечи и сказал: Упоминаемое полотенце, единственное Митино достояние в тюрьме, как Чуковская узнала по приезде в Киев, было взято им из дому душной августовской ночью, когда за ним пришли. Мать бросилась собирать узелок, а он все повторял: Спускаясь по лестнице, споткнулся о щербатую ступеньку. Видевшая это соседка говорила, что примета эта не к добру, не к возвращению.

Она сумела доискаться до правды: Матвей Бронштейн был расстрелян сразу по вынесении приговора 18 февраля года в подвалах ленинградского Большого дома. Елизавета Ивановна ночью сняла газетенку со стены, а утром повесила на место.

Лидия Чуковская этот документ сохранила, несмотря на войну, эвакуацию, переезды. Ибо была твердо убеждена: Кстати сказать, следователь Лупандин, истязавший Матвея Броншейна а также Николая Заболоцкого , умер своей смертью в х годах, был он пенсионером союзного значения. Interactive Press, , pp. Название этой книги поэта Норы Крук, SkinforComfort, трудно перевести на русский.

Оно говорит о зарастании ран, о нарастании защитной кожи, о процессе жизни в эмиграции в трагическом двадцатом веке. Нора Крук родилась в русско-еврейско-польской семье в городе Харбине, одном из центров первой волны российской эмиграции Китая, жила в Харбине, Мукдене и Шанхае и работала журналисткой в русских газетах и журналах Шанхая.

По переезде в Гонконг в году она продолжала работать журналисткой, но теперь в англоязычных газетах; одно время она также вела рубрику для любителей икебаны, будучи большим специалистом и призером в этом восточном искусстве.

В Гонконге Нора Крук стала писать стихотворения и на английском языке. Стихотворения говорят о заботах, радостях и горестях жены и матери, полны размышлений о любви, красоте и старении, и в то же время живо и остро откликаются на трагедии и беды большого мира: В книге есть и поиски себя в эмиграции: Здесь и в дальнейшем дословный перевод, с сохранением пунктуации и разбивки оригинала, мой.

С года Нора Крук с семьей живет в Сиднее, где в конце года вышла ее вторая книга стихотворений на английском языке. В годы, прошедшие между этими двумя книгами, Нора Крук продолжала писать по-русски и по-английски, а также переводить с русского на английский. Русские стихотворения ее китайского периода включены в антологию Русская поэзия Китая Москва: Стихотворения на английском появлялись во многих антологиях, поэтических сборниках и журналах Австралии. Ее поэзия на английском языке получила признание: Нора Крук принимает активное участие в литературной жизни Австралии.

Вторая книга — новое достижение поэта, свидетельствующее о большом таланте и большой работе. Стихотворения в ней сгруппированы в шесть частей, причем многие темы этого шестигранника подспудно взаимосвязаны, расширяясь и углубляясь этим сплетением. Строки одного стихотворения неожиданно откликаются в другом, приобретая новое значение и складываясь в одно целое, прекрасное в своей сложности, тонкой чувствительности и открытости.

Стихотворения продолжают тему гибели: Теперь, чудом выживший после месяцев в госпитале, он идет по улицам Иерусалима и думает о нем. Уловлено подспудное значение кажущихся мелочей повседневной жизни: Стихотворения рассказывают о врастании в австралийскую жизнь и вместе с тем о возрастающем интересе к переменам в России, о доступе к прежде засекреченной судьбе родственников, о встречах с иммигрантами третьей волны.

Здесь вновь звучит тема расщепленности и желания целостности: В этих стихотворениях на английском вспыхивают слова на русском, на иврите и на идиш с переводами в сносках. Если в первой книге многие стихотворения следовали традиционной структуре и рифмовке, то новая книга представляет собой современную англоязычную поэзию: Диапазон поэтического голоса Норы Крук широк и богат, в нем нет ни тени равнодушия, он полон причастности, интереса и любви к жизни.

Обращаясь к событиям нашего времени, ее голос звучит страстно, полемично, трагично, временами вопрошая и вызывая на диалог и отклик. Касаясь воспоминаний и личной жизни, его тембр меняется, становясь эмоциональным, задумчивым, горестным или светлым, иногда не без легкой иронии. Передача чувств и описание вещей нередко выражаются описанием прикосновений — пальцами, руками, кожей, внося прекрасный облик любви и заботы: Нью-Йорк, Ars - Interpress , , 98 c.

Нью - Йорк , Art-Interpress, , 97 c. Таким образом, читателю представляется возможность прочесть английский оригинал и русский вариант каждого стихотворения. Не менее солиден и список переводчиков, работавших над первыми сборниками этой серии: Данное издание своеобразно прежде всего тем, что многие из переводчиков серии живут в США, а значит, не только владеют английским, но и чувствуют его, постигая язык в единой связи с современной американской культурой и бытом.

Благодаря этому им нередко удается уловить малейшие языковые нюансы, проявляющиеся в идиомах и жаргоне, иными словами, тонкости как литературного языка, так и просторечия. Даже сам факт выхода подобной серии свидетельствует о слиянии культур. Итак, читатель приглашается в мастерскую переводчика. Чем искусней переводчик, тем незаметнее его мастерство, подобное зеркальному отражению Ведь многие участники настоящей серии стремятся сохранить визуальное изображение оригинала и потому большинство русских вариантов являются как бы зеркальными отражениями подлинников.

Это верно и в отношении длины строк, и чередования рифм, и расположения ключевых слов и анжамбеманов. Внимательный читатель отметит, что перевод отражает чередование рифмы в оригинале: Эпиграфом в данной серии взято изречение Иеронима: И в большинстве случаев, переводчикам это удается, несмотря на то, что в трех книгах представлены мало похожие друг на друга поэты.

Так, Греннану близок язык повседневности, слегка романтизированный в его стихах; он пишет о любви, о природе, о прошлом, о том, что составляет внутренний мир личности. Стихи Глик — о Боге, чей голос то четко различим, то неслышен в жизненном многоголосии; ей присуще видение мира изнутри, потому так реальны в ее стихах темы любви и смерти.

Наконец, Хекта, смело меняющего стиль и лексику, прельщает разнообразие бытия, во всех его радостных ли, печальных ли проявлениях. Хект — единственный из трех поэтов, который нередко пишет традиционным, то есть рифмованным стихом, близким русской поэтической школе. Примечательно и то, что Хект переводил на английский стихи Бродского. Возможно, именно поэтому в переводе его поэзии приняло участие наибольшее число русских переводчиков. Предполагается, что переводчик прежде всего должен быть хорошим читателем, ведь его труд является своеобразной попыткой прочтения.

Поэтому переводы одного и того же оригинала различными переводчиками зачастую мало похожи друг на друга. В данной серии примечательно то, что от автора к автору и от стиха к стиху читатель почти никогда не замечает ни резкой разноголосицы, ни словарной ограниченности.

Первое скорее всего объяснимо географической близостью издательства и поэтов. Второе же является следствием переводческого таланта. Это — переводы Стариковского, первый из Хекта, второй — из Греннана. Едва ли читатель сможет уловить в этих отрывках присутствие поэта Стариковского; перед ним — стихи Хекта и Греннана. Так, иногда уже по начальным строкам Греннана и Хекта угадывается почерк Гандельсмана.

Знаменитый спор о том, что лучше — чтобы было по-русски лучше или точнее — аморален: Посему переводы Гандельсмана, Баевской, Стариковского, Эскиной и других авторов, зазвучав по-русски, завоевали свое право на причисление к мастерским.

Говоря о точности переводов, мы должны признать относительность и субъективность этого качества, ведь каждый переводчик делает ударение на том, что важно именно для него. Переводчикам этой серии удается отразить не только смысловую и образную суть, но даже ритм и звучание оригиналов.

Однако такое сотворчество неизбежно и, если не искажает изначального смысла, то вполне допустимо. В отличие от многих, часто хорошо написанных, но инертных и скучных, стихи Брифа задевают с первой строчки, им сопереживаешь, будто прошел вместе с поэтом сквозь все его невзгоды и страдания.

Новый сборник Брифа настолько ярок, что проанализировать его — нелегкая задача. Начну с того, с чем я не согласен. Но не дочитаны Бриф, Буланов, Скудаев, Эдельштейн, Поленов, Бешенковская, Прашкевич — я называю имена только тех, кто, как и Бриф, связан с Клубом русских писателей Нью-Йорка, талантливых современников наших.

Я буду еще говорить об эмоциях, но вот — техника Брифа. У него почти везде сохраняется музыка, четкая артикуляция стиха, его рифмы не стандартны:.

Три темы проходят через книгу: А какая боль в таких строчках: Для героя Брифа все безнадежно: Это ли не наша общая судьба — поэтов и непоэтов, оказавшихся в эмиграции между двух миров. Впрочем, поэт всегда в ностальгии, даже если он, как Пушкин, никогда не покидал России. Очень сложное отношение к женщине в стихах Брифа. Это и безумная любовь, и тоска, и презрение: Поэзии Брифа свойственна необыкновенная искренность, даже — обнаженность.

Кто-то сказал, что великая поэзия всегда бесстыдна, эта особая искренность — раздевать себя до конца — доступна немногим. Открытости чувств в поэзии Брифа можно позавидовать. Но вот другое отношение к женщине: Вот два четверостишия из него:. Возможно, у автора есть тому объяснение, но читатель ждет стихов Брифа, а Есенина он знает и так. Я слышал много новых стихотворений Михаила Брифа, которые он читает в Клубе; вскоре выходит его новая книга, мы с нетерпением ждем ее.

Киевская симфония Владимира Горовица. Благотворительный фонд Конкурса молодых исполнителей им. Горовица, Киев, , с. Литература о выдающемся пианисте ХХ века Владимире Горовице на английском языке весьма обширна и включает три монографии Г. Дюбала , сборник воспоминаний, составленный Д. Дюбалом, многочисленные статьи, интервью, рецензии.

Это и не удивительно, поскольку, приехав в Нью-Йорк в г. Рецензируемая книга — первая оригинальная монография о В. Горовице на русском языке. Она охватывает наименее изученный период его жизни, — от рождения музыканта 1 октября н. Авторы определяют идею книги как попытку воссоздать социокультурную атмосферу, в которой происходило формирование личности Владимира. Они обильно цитируют неизвестные и малоизвестные материалы и документы о нескольких поколениях семьи Горовицей, о музыкальной жизни в Киеве, об истории Киевского музыкального училища и его преобразования в консерваторию, в которой занимался Владимир, об учителях и соучениках пианиста.

Не все из приведенных многочисленных документов одинаково интересны, однако некоторые из них имеют важное значение для уточнения биографии легендарного пианиста. К примеру, многие биографические и справочные издания называют г. Бердичев местом рождения Горовица. В действительности он родился в Киеве, что подтверждается метрическим свидетельством Владимира, найденным киевским исследователем М.

Кальницким еще в г. В книге воспроизводятся оригинал метрики и ее заверенная копия, в которых значится следующая запись: Не меньшие споры вызывала и дата рождения музыканта.

Во многих словарях и справочниках, включая изданную в Москве в г. Горовиц родился в г. В действительности, как явствует из той же метрики, он родился на год раньше — в г.

Интересные открытия связаны с годами учебы Владимира в Киевской консерватории — Известно, что его учителями были такие яркие и не похожие друг на друга музыканты, как В. Пухальский — , С. Тарновский — и Ф. Почти все западные биографы пианиста утверждают, что его главным музыкальным наставником был С. Тарновский, у которого Владимир занимался, согласно разным источникам, от четырех до пяти лет.

Сам Горовиц, говоря о своих учителях, чаще всего упоминал последнего из них, Ф. Авторы книги, проделав кропотливую работу в архиве консерватории, установили следующую хронологию учебы Горовица: Пухальский 5 лет ; январь го — июнь гг.

Тарновский 1,5 года ; март го — июнь г. Принимая во внимание, что до поступления в консерваторию Владимир в течение пяти лет занимался музыкой дома со своей матерью Софьей Бодик, бывшей ученицей В. Пухальского, нужно признать, что именно школой последнего были заложены основы пианистического мастерства В. В книге впервые приводится подробная биография этого замечательного педагога, воспитавшего не одно поколение талантливых музыкантов-исполнителей.

Несомненный интерес представляют также никогда ранее не публиковавшиеся экзаменационные ведомости студента Горовица. В предисловии авторы обещают посвятить вторую часть книги последним годам — , проведенным пианистом в России. Остается надеяться, что неутомимые исследователи сделают новые интересные открытия, связанные также и с этим периодом жизни их знаменитого земляка. Русский толстый журнал как эстетический феномен. Белкина Страница Литературной премии им. Раев — Jonathan W. Куксин — Simon Sebag Montefiore.

Почему Троцкий проиграл Сталину? Магеровский — Русская армия в изгнании; Е. Книжные потери России в годы Великой Отечественной войны; И. Куксин — Michael Klimenko. Tsar Alexander I; Е.

Голлербах — Ренэ Герра. Они унесли с собой Россию; Я. Рабкин — Быть евреем в России; Ю. Япония в судьбах россиян; Д. Служевская — Генрих Сапгир. Твердый переплет, стр. Подано менее 2 голосов. Рейтинг и прогноз IQRate [проголосовать] От издателя Английская поэзия - от народных баллад до прерафаэлитов - в переводах - г. Гумилева впервые предлагается читателю отдельным изданием. Гао Ци Небесный мост Твердая обложка. Его жизнь пришлась на смутную пору национальной династии.

Отзвуки этих бурь звучат в поэзии Гао, традиционной, классически ясной и прозаичной. Действительной причиной его гибели оказалось стихотворение, в котором он невольно задел неприкосновенную особу императора. Стихи даны в переводах Ильи Смирнова. Триптих Состояние новая Твердая обложка. Другая сторона Твердая обложка. Это - строгость отбора. Горич стал печататься поздно, а серьезное вступление в литературу для него - годы. Главы из жизни Мягкая обложка. Стихи и поэмы Мягкая обложка.

Уста солнца Твердая обложка. Более полувека его поэзия и даже имя были у нас под запретом. Стихи Умерньшенный формат Твердая обложка. Заложники времени Твердая обложка. Хосров и Ширин Твердая обложка. Сад забытых воспоминаний Твердая обложка. Сафронов Увеличенный формат Твердая обложка. Любовь,война и смерть в воспоминаниях современников Поэтическая библиотека Твердая обложка. От производителя В новую книгу выдающегося израильского поэта, пишущего по-русски, вошли стихотворения и поэмы — гг.

Избранные стихи и переводы Мягкая обложка. Последнее небо Мягкая обложка. В книгу вошли избранные стихотворения Михаила Гробмана. Между Я и Явью: Избранные стихи Состояние новая Твердая обложка. Весь фильм муж хочет жену, но она высокомерна с ним и мечтает о мужике с пляжа. И вот она выслеживает в каком вагончике живет этот мужик с пляжа ,заходит под предлогом к нему в вагончик, но оказывается у него семья и она как дура там сидит.

Муж с ребенком видели, как она зашла к этому мужику, муж улучил потом момент и хотел в туалете подраться с мужиком. Фильм на этом в основном и построен. А парень нужен для того, чтобы прикрыть пошлятину. Тема ребенка в кинолентах раскрывается совсем по-другому. Я сама в реальной жизни знаю точно такую же пару, это ужас ужасный! Фильм снят очень реалистично!