Skip to content

Петр Первый Алексей Толстой

У нас вы можете скачать книгу Петр Первый Алексей Толстой в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

После Октябрьской революции Алексей Толстой заинтересовался исторической тематикой. На материале вв. Кроме рассказа о Петре Первом, который строит Петербург, проявляя чудовищную жестокость к людям и оставаясь в трагическом одиночестве, все эти произведения более или менее насыщены приключениями, хотя в изображении смуты начала 17 в.

В и выходят две книги большого повествования о Петре Первом и его эпохе. Первая глава перенасыщена событиями, она охватывает события с по годы, которые часто даются в самом кратком изложении.

Вторая книга заканчивается начальным периодом строительства Петербурга, основанного в Действие неоконченной третьей книги измеряется месяцами. Внимание Толстого переключается на людей, преобладают сцены длительные, с обстоятельными разговорами. Роман без романной интриги, без связного вымышленного сюжета, без авантюрности, вместе с тем чрезвычайно увлекателен и красочен. Описания быта и нравов, поведения самых разных персонажей их очень много, но они не теряются в толпе, которая тоже не раз изображается , тонко стилизованный разговорный язык составляют весьма сильные стороны романа, лучшего в советской исторической прозе.

Она обрывается на эпизоде взятия Нарвы, под которой войска Петра потерпели первое тяжелое поражение в начале Северной войны. Это производит впечатление законченности незаконченного романа. Петр уже явно идеализирован, даже заступается за простой народ, на всей тональности книги сказались национально-патриотические настроения времен Великой Отечественной войны [en].

Но основные образы романа не потускнели, интерес событий не пропал, хотя в целом третья книга слабее двух первых. Изображенное время не отличалось утонченностью, что позволило писателю обойтись без развернутого психологизма, в котором он не был силен.

Но о том, что чувствуют и переживают его персонажи, Алексей Толстой дает возможность догадаться. Василий Волков после крамольных речей ночующего у него Михайлы Тыртова и вопроса: Меншиков рассказывает царю после измены Анны Монс с Кенигсеком о Екатерине, живущей у него во дворце.

Под конец рассказа кашлянул. Алексашка знал наизусть все его кашли. Дважды в романе показаны физиологические признаки страха при опасности смерти от вражеского оружия. Во время азовского похода, когда можно из тьмы получить татарскую стрелу: В конце романа под Нарвой подполковник Карпов радуется, что остался жив после залпа: Роман многогероен, но ни один эпизодический персонаж не теряется среди других. Толстой изобретателен в антропомимике.

Любвеобильный персонаж наделяется прозвищем Вареной Мадамкин. А колоритное прозвище Федьки Умойся Грязью, заставляющее читателя представить себе физиономию, которую даже грязью можно отмыть, вряд ли мог придумать кто-нибудь, кроме Толстого. Писатель не побоялся принизить тем самым сильного, талантливого человека из народа с чрезвычайно драматический судьбой. Многострадального прогрессивного царя в борьбе с боярами — ретроградами, изменниками и отравителями, которых, естественно, надо казнить, — поддерживает народ в лице Василия Буслаева, которого былины поселяют в гораздо более ранние времена, лермонтовского купца Калашникова Толстой вернул ему отрубленную голову , Василия Блаженного, который собирает по денежке средства для великих начинаний царя, а потом своим телом закрывает его от стрелы средневекового террориста, и др.

От работы не бегаем, терпим. А в Москве бояре в золотых возках стали ездить. Подай ему и на возок, сытому дьяволу. Ну, ладно… Ты заставь, бери, что тебе надо, но не озорничай… А это, ребята, две шкуры драть — озорство. Ивашка Бровкин думал, может быть, так, а может, и не так. Из леса на дорогу выехал, стоя в санях на коленках, Цыган по прозвищу , волковский же крестьянин, черный, с проседью, мужик.

Лет пятнадцать он был в бегах, шатался меж двор. Цыгана взяли под Воронежем, где он крестьянствовал, и вернули Волкову-старшему. Цыган только тем и выручился, что его отписали на Васильеву дачу. Белка кинулась со ствола, перелетела через дорогу, посыпался снег, заиграл столбом иголочек в косом свете.

Большое малиновое солнце повисло в конце дороги над бугром, над высокими частоколами, крутыми кровлями и дымами волковской усадьбы…. Ивашка и Цыган оставили коней около высоких ворот. Над ними под двухскатной крышей — образ честного креста господня. Далее тянулся кругом всей усадьбы неперелазный тын.

Хоть татар встречай… Мужики сняли шапки. Ивашка взялся за кольцо в калитке, сказал как положено:. Мужики завели лошадей во двор. Стояли без шапок, косясь на слюдяные окошечки боярской избы. Туда, в хоромы, вело крыльцо с крутой лестницей. Красивое крыльцо резного дерева, крыша луковицей. Выше крыльца — кровля — шатром, с двумя полубочками, с золоченым гребнем.

Нижнее жилье избы — подклеть — из могучих бревен. Готовил ее Василий Волков, под кладовые для зимних и летних запасов — хлеба, солонины, солений, мочений разных. А крыльцо — дай бог иному князю: Сегодня батогов воз привезли для вашего-то брата….

Аверьян, не сгибая ног, пошел в сторожку. В зимних сумерках кое-где светило окошечко. Нагорожено всякого строения на дворе было много — скотные дворы, погреба, избы, кузня. Но все наполовину без пользы. Дворовых холопей у Волкова было всего пятнадцать душ, да и те перебивались с хлеба на квас. Да двое ходят с коробами в Москве же, продают ложки, лапти, свистульки… А все-таки основа — мужички. Ивашка и Цыган, стоя в сумерках на дворе, думали. Конечно, старики рассказывают, прежде легче было: Лошадям задавать — избави боже, боярское сено….

Пошли в дворницкую избу ночевать. Лодыри, и ведь — сытые! Осенью пришлось, с голоду, за недоимку отдать его боярину в вечную кабалу. Мальчишка большеглазый, в мать. По вихрам видно — бьют его здесь. Покосился Иван на сына, жалко стало, ничего не сказал. Алешка молча, низко поклонился отцу. Иван стал разуваться, и — бойкой скороговоркой, будто он веселый, сытый:.

Ай, легко живете, сладко пьете…. У Василия Волкова остался ночевать гость — сосед, Михайла Тыртов, мелкопоместный сын дворянский. На широких лавках, поближе к муравленой печи, постланы были кошмы, подушки, медвежьи шубы. Но по молодости не спалось. Сидели на лавке в одном исподнем. Беседовали в сумерках, позевывали, крестили рот. Нас у отца четырнадцать. Я, восьмой, новик, завтра верстаться буду.

Дадут погорелую деревеньку, болото с лягушками… Как жить? А мы дома в лаптях ходим… К стыду уж привыкли. Не о чести думать, а как живу быть… Отец в Поместном приказе с просьбами весь лоб расколотил: Дьяку — дай, подьячему — дай, младшему подьячему — дай. Деньги-то он взял, жаждущая рожа и пьяная, а карасей велел на двор выкинуть… Иные, кто половчее, домогаются… Володька Чемоданов с челобитной до царя дошел, два сельца ему в вечное владенье дано.

От печи пыхало жаром. Даже собаки перестали брехать на дворе. Один Кукуй богаче всей Москвы с пригородами…. Тоже дело не наживочное. Недавно к отцу заезжал конюх из царской конюшни, Данило Меньшиков, рассказывал: Ох, стрельцы злы… Меньшиков говорил: За границей покупают за рубль, продают у нас за три… А наши купчишки от жадности только товар гноят.

Посадские от беспощадного тягла бегут кто в уезды, кто в дикую степь. Ныне прорубные деньги стали брать, за проруби в речке… А куда идут деньги? Василий Васильевич Голицын палаты воздвиг на реке Неглинной. Снаружи обиты они медными листами, а внутри — золотой кожей…. Василий поднял голову, посмотрел на Михайлу. Тот подобрал ноги под лавку и тоже глядит на Василия. Василий нахмурился, взялся за четки. Суконной сотни купцы везли красный товар… Погорячились в Москву к ужину доехать, не доехали… Купчишко-то один жив остался, донес.

Кинулись ловить разбойников, одни следы нашли, да и те замело…. Следочки-то, говорят, прямо на Варварку привели, на двор к Степке Одоевскому… Князь Одоевского меньшому сыну… Нам с тобой однолетку…. Легко поднялся с лавки, хрустнул суставчиками, потягиваясь. Налил квасу в деревянную чашку и пил долго, поглядывая из-за края чашки на Василия. Михайла лег на лавку, натянул медвежий тулуп, руку подсунул под голову, глаза у него блестели. Василий повесил четки, молча улегся лицом к сосновой стене, где проступала смола.

За воротами Земляного вала ухабистая дорога пошла кружить по улицам, мимо высоких и узких, в два жилья, бревенчатых изб. Алешка, держа вожжи, шел сбоку саней, где сидели трое холопов в бумажных, набитых паклей, военных колпаках и толсто стеганных, несгибающихся войлочных кафтанах с высокими воротниками — тегилеях.

Это были ратники Василия Волкова. Василий и Михайла сидели в санях у Цыгана. Позади холопы вели коней: Васильева — в богатом чепраке и персидском седле и Михайлова разбитого мерина, оседланного худо, плохо. Люди, все до одного, смеялись, глядя на Михайлова мерина: Переехали мост через Яузу, где на крутом берегу вертелись сотни небольших мельниц. Рысью вслед за санями и обозами проехали по площади вдоль белооблезлой стены с квадратными башнями и пушками меж зубцов.

Над воротами теплится неугасимая лампада перед темным ликом. Выехали на Мясницкую… Вытирая кровь с носа, он глядел по сторонам: Народ валом валил вдоль узкой навозной улицы. За высокими заборами — каменные избы, красные, серебряные крутые крыши, пестрые церковные маковки. И большие пятиглавые, и маленькие — на перекрестках — чуть в дверь человеку войти, а внутри десятерым не повернуться. В раскрытых притворах жаркие огоньки свечей.

Заснувшие на коленях старухи. Косматые, страшные нищие трясут лохмотьями, хватают за ноги, гнусавя, заголяют тело в крови и дряни… Прохожим в нос безместные страшноглазые попы суют калач, кричат: Едва продрались за Лубянку, где толпились кучками по всей площади конные ратники. Вдали, у Никольских ворот, виднелась высокая — трубой — соболья шапка боярина, меховые колпаки дьяков, темные кафтаны выборных лучших людей. Оттуда худой, длинный человек с длинной бородищей кричал, махал бумагой.

Тогда выезжал дворянин, богато ли, бедно ли вооруженный, один или со своими ратниками, и скакал к столу. Спешивался, кланялся низко боярину и дьякам.

Дворянин божился, рвал себя за грудь, а иные, прося, плакали, что вконец захудали на землишке и помирают голодной и озябают студеной смертью. Так, по стародавнему обычаю, каждый год перед весенними походами происходил смотр государевых служилых людей — дворянского ополчения.

Василий и Михайла сели верхами. Цыганову и Алешкину лошадей распрягли, посадили на них без седел двух волковских холопов, а третьему, пешему, велели сказать, что лошадь-де по дороге ногу побила. Цыган только за стремя схватился: Он прибрал сбрую в сани. Посидел, прозяб без шапки, в худой шубейке. Что ж — дело мужицкое, надо терпеть. И вдруг потянул носом сытный дух. Мимо шел посадский в заячьей шапке, пухлый мужик с маленькими глазами.

На животе у него, в лотке под ветошью дымились подовые пироги. И жалко денег, и живот разворачивает. Купил пироги и поел. Сроду такого не ел. У Алешки отнялись ноги, в голове — пустой звон. Сел было на отвод саней — плакать. Сорвался, стал кидаться к прохожим: Побежал через площадь искать боярина.

Василия не узнать — орел. Позади — верхами — два холопа, как бочки, в тегилеях, на плечах — рогатины. Пошел, не вертись перед конем! Тут его выкрикнул длинный дьяк, махая бумагой.

Что ж теперь делать-то? Ни шапки, ни сбруи… Алешка тихо голосил, бредя по площади. Его окликнул, схватил за плечо Михайла Тыртов, нагнулся с коня. Войдешь, и Даниле кланяйся три раза в землю… Скажи — Михайла, мол, бьет челом… Конь, мол, у него заплошал… Стыдно, мол… Дал бы он мне на день какого ни на есть коня — показаться.

Скажи — я отслужу… За коня мне хоть человека зарезать… Плачь, проси…. Михайла промерз в седле, не евши весь день… Солнце клонилось в морозную мглу. Звонче скрипели конские копыта. Находили сумерки, и по всей Москве на звонницах и колокольнях начали звонить к вечерне.

Мимо проехал шагом Василий Волков, хмуро опустив голову. Алешка все не шел. Он так и не пришел совсем. В низкой, жарко натопленной палате лампады озаряли низкий свод и темную роспись на нем: Под темными ликами образов, на широкой лавке, уйдя хилым телом в лебяжьи перины, умирал царь Федор Алексеевич. Сегодня он не мог стоять заутрени, присел на стульчик, да и свалился. Кинулись — едва бьется сердце. От воды у него ноги раздуло, как бревна, и брюхо стало пухнуть.

Потемнели глазные впадины, заострился нос. Одно время он что-то шептал, не могли понять — что? Немец нагнулся к его бескровным устам: Федор Алексеевич невнятно, одним дуновением произносил по-латыни вирши. Лекарю почудился в царском шепоте стих Овидия… На смертном одре — Овидия? Несомненно, царь был без памяти….

Сейчас даже его дыхания не было слышно. Царице всего было семнадцать лет, взяли ее во дворец из бедной семьи Апраксиных за красоту. Два только месяца побыла царицей. Темнобровое глупенькое ее личико распухло от слез. В другом конце палаты, в сумраке под сводами, шепталась большая царская родня — сестры, тетки, дядья и ближние бояре: Иван Максимович Языков — маленький, в хорошем теле, добрый, сладкий, человек великой ловкости и глубокий проникатель дворцовых обхождений; постный и благостный старец, книжник, первый постельничий — Алексей Тимофеевич Лихачев и князь Василий Васильевич Голицын — писаный красавец: Синие глаза его блестели возбужденно.

Сына Нарышкиной или сына Милославской? Оба еще несмышленые мальчишки, за обоими сила — в родне. Петр — горяч умом, крепок телесно, Иван — слабоумный, больной, вей из него веревки… Что предпочесть? Василий Васильевич опустил ресницы, усмехался уголком красивых губ. Понял, что спорить сейчас опасно. Поднял синие глаза, и вдруг они вздрогнули и заволоклись нежно.

Он глядел на вошедшую царевну, шестую сестру царя, Софью. Под белилами и румянами на некрасивом лице ее проступали пятна. Царевна были широка в кости, коренастая, крепкая, с большой головой. Она глядела на Василия Васильевича и, видимо, поняла — о чем он только что говорил и что ответил.

Ноздри ее презрительно задрожали. Она повернулась к постели умирающего, всплеснула руками, стиснула их и опустилась на ковер, прижала лоб к постели. Патриах поднял голову, тусклый взгляд его уставился на затылок Софьи, на ее упавшие косы. Все, кто был в палате, насторожились. Пять царевен начали креститься. Патриарх поднялся и долго глядел на царя. Отмахнул черные рукава и, широко осенив его крестом, начал читать отходную.

Закричали ее сестры… Царица Марфа Матвеевна упала ничком на лавку. К патриарху подбежал Языков, припал и потянул за руку. Патриарх, Языков, Лихачев и Голицын быстро вышли в тронную палату. Бояре стадом двинулись к ним, размахивая рукавами, выставляя бороды, без стыда выкатывая глаза: От духоты начали трещать и гаснуть лампады.

За Москвой-рекой садился месяц. Его ледяной свет мерцал на куполах. На Данилином дворе два цепных кобеля рванулись на Алешку, задохнулись от злобы. Девчонка с болячками на губах, в накинутой на голову шубейке, велела ему идти по обмерзлой лестнице наверх, в горницу, сама хихикнула ни к чему, шмыгнула под крыльцо, в подклеть, где в темноте горели дрова в печи. В нос ударило жаром натопленной избы, редькой, водочным духом. Под образами у накрытого стола сидели двое — поп с косицей, рыжая борода — веником, и низенький, рябой, с вострым носом.

Третий, грузный человек, в малиновой рубахе распояской, зажав между колен кого-то, хлестал его ремнем по голому заду. Исполосованный, худощавый зад вихлялся, вывертывался. Алешка уперся лаптями, вытянул шею. Из-под ног его, подхватив порточки, выскочил мальчик, с бело-голубыми круглыми глазами. Кинулся в дверь, скрылся. Тогда Алешка, как было приказано, повалился в ноги и три раза стукнулся лбом. Грузный человек поднял его за шиворот, приблизил к своему лицу — медному, потному, обдал жарким перегаром:.

Алешка, стуча зубами, стал сказывать про Тыртова. Так ты за конем пришел? Нагибаясь в дверях, как бык, Данила Меньшиков вернулся к столу. Убить мне, что ли, его? И не ослабляй, бия младенца; аще бо жезлом биеши его, не умрет, но здоровее будет; учащай ему раны — бо душу избавляеши от смерти…. Дети от рук отбиваются, древнего благочестия нет… Царское жалованье по два года не плочено… Жрать нечего стало… Стрельцы грозятся Москву с четырех концов поджечь… Шатание великое в народе… Скоро все пропадем….

Стадо без пастыря, пища сатаны… Протопоп Аввакум писал: Вспомни, как жил Мелхиседек в чаще леса на горе Фаворской. Ел ростки древес и вместо пития росу лизал. Прямой был священник, не искал ренских и романеи, и водок, и вин процеженных, и пива с кардамоном. Друг мой, Иларион, архиепископ рязанской. Видишь ли, как Мелхиседек жил.

На вороных в каретах не тешился, ездя. Да еще и был царской породы. А ты кто, попенок?.. За дверью произнесли Исусову молитву. Вошел высокий стрелец Пыжова полка, Овсей Ржов, шурин Данилы. Царь помер… Нарышкины с Долгорукими Петра крикнули… Вот это беда, какой не ждали… Все в кабалу пойдем к боярам да к никонианам….

Турманом скатился Алешка с лестницы в сугроб. Желтозубые кобели кинулись, налетели. Над Алешкой кто-то присел, потыкал пальцем в голову:. Алешка выпростал один глаз. Кобели неподалеку опять зарычали. Луна из-за крыши сарая светила ему на большеглазое лицо. Ох, должно быть, бойкий мальчик…. У меня на заднице одни кости остались, мясо все содранное. Мальчики побежали в подклеть, где давеча Алешка видел огонь в печи.

Тут было тепло, сухо, пахло горячим хлебом, горела сальная свеча в железном витом подсвечнике. На прокопченных бревенчатых стенах шевелились тараканы. Век бы отсюда не ушел. Залезли на печь, занимавшую половину подклети. Там в темноте чьи-то глаза смотрели не мигая. Это была давешняя девочка, отворившая Алешке калитку. Она подалась в самую глубь, за трубу. Тятька по все дни пьяный, жениться хочет. Сейчас меня бьют, а тогда душу вытрясут….

Уйдем с цыганами бродить?.. В лесу можно медвежонка поймать. А плясать злее меня нет на Москве. А чуть свет побежим в Китай-город, за Москву-реку сбегаем, обсмотримся. Я бы давно убежал, товарища не находилось…. Грозный голос Данилы крикнул Алексашку наверх. Над воротами — бараний череп.

Много запряженных розвальней и купецких, с расписными задками, саней стоят у ворот и на дворе. В избе за прилавком — суровый целовальник с черными бровями. На полке — штофы, оловянные кубки. В углу — лампады перед черными ликами. У стен — лавки, длинный стол. За перегородкой — вторая, чистая палата для купечества.

Торгуются, вершат сделки, бьют по рукам. В передней избе у прилавка — крик, шум, ругань. Пей, гуляй, только плати. Денег нет — снимай шубу. Ох, спохватись, пьяная голова! Настрочит тебе премудрый подьячий кабальную запись.

Пришел ты вольный в царев кабак, уйдешь голым холопом. Ныне мы таких отпускаем, за последним не гонимся. А при покойном государе Алексее Михайловиче, бывало, придет такой-то друг уводить пьяного, чтобы он последний грош не пропил… Стой… Убыток казне… И этот грош казне нужен… Сейчас кричишь караул. Пристава его, кто пить отговаривает, хватают и — в Разбойный приказ. А там, рассудив дело, рубят ему левую руку и правую ногу и бросают на лед… Пейте, соколы, пейте, ничего не бойтесь, ныне руки, ноги не рубим….

Сегодня у кабака народ лез друг на друга, заглядывал в окошки. На дворе, на крыльце не протолкаться. Много виднелось стрелецких кафтанов — красных, зеленых, клюквенных. Одежда изорвана в клочья, тело сытое. В серых волосах запеклась кровь. Разве наших давали в обиду иноземцам проклятым? Фантастика , Научная фантастика , Русская фантастика Серия: Корреспондент американской газеты, Арчибальд Скайльс, проходя мимо, увидел стоявшую пред объявлением босую, молодую женщину, в ситцевом, опрятном платье, - она читала, шевеля губами.

Усталое и милое лицо женщины не выражало удивления, - глаза были равнодушные, ясные, с сумасшедшинкой. Она завела прядь волнистых волос за ухо, подняла с тротуара корзинку с зеленью и пошла через улицу. Объявление заслуживало большого внимания. Скайльс, любопытствуя, прочел его, придвинулся ближе, провел рукой по глазам, перечел еще раз: Лось, приглашает, желающих лететь с ним 18 августа на планету Марс, явиться для личных переговоров от 6 до 8 вечера.

Ждановская набережная, дом 11, во дворе". Это было написано - обыкновенно и просто, обыкновенным чернильным карандашом. Алексей Толстов скончался 23 февраля года от рака. За свою жизнь Алексей Толстой был женат четыре раза. Первой супругой стала Юлия Рожанская. Они были вместе в период с по годы, правда, отношения не были узаконены официально. Вторая жена — Софья Дымшиц — была художницей и иудейкой. Они несколько лет просто жили вместе.

Но после женщина решила сменить религию, чтобы законно обручиться с Толстым. От этого брака у писателя родилась дочь Марьяна. Самой знаменитой женой Толстого стала поэтесса Наталья Крандиевская.